Заказ билетов в кассе театра:
695-82-19
|
К 100-летию памяти
А. П. Чехова
Два Чехова
Народный артист России
Марк
Розовский
"Предисловие к пьесе "Пари" (после
третьего звонка) :
Уважаемые дамы и господа! Уважаемая публика!
Прошу прощения за маленькое, минуты на две-три, предисловие.
Это неизвестный Чехов. Кого ни спрошу: помните ли рассказ «Пари»,
никто вспомнить не может. Наверное, и вовсе этот рассказ не читали.
А зря. Это рассказ-притча.
Это необычный Чехов.
Настолько необычный, что многие скажут: это — не Чехов. Однако
ошибутся, ибо авторский мир Антона Павловича действительно необозрим.
Лукавый взгляд сквозь пенсне как бы дразнит нас: то, что ждешь
от меня — не получишь, а получишь то, что не ждешь.
Рассказ «Пари» — неожиданный рассказ Чехова. А впрочем, почему
неожиданный?.. Ведь назвав свой знаменитый поток шедевров — «Пестрые
рассказы», автор прежде всего настаивает на ПЕСТРОТЕ, а значит,
готовит наше восприятие к самому сногсшибательному диапазону.
В том-то вся и штука, господа, что рассказ «Пари» — это тот же
Чехов, это та же рука Мастера, тот же лапидарный стиль, находящийся
в родственных отношениях с талантом.
И как бы чужд не казался ЭТОТ Чехов ТОМУ Чехову, которого мы все
знаем и любим, нам придется воистину открыть для себя в нем еще
и еще такое, за что мы полюбим его еще больше. Именно такие чувства
я испытал, когда решился на страшное действие — немножко дописать
Чехова при перетаскивании его прозы на сцену. Да, да, не пугайтесь,
именно дописать. Ах, простите меня, Антон Павлович, ах, простите…
Может быть, меня оправдает только тот факт, что в пьесе «Удар
молотком сзади» весь Ваш текст дословно, скрупулезно сохранен.
А вот за остальные мои домыслы к Вашей блестящей прозе ответственность
несу уже я.
С наилучшими пожеланиями успеха спектаклю,
Марк Розовский
P. S. А теперь бедный зритель пусть попробует сам догадаться,
где Чехов, а где ваш покорный слуга, пусть, пусть попробует…
"Неожиданный"
Чехов "из жизни банкиров и их жен"
Чехов — автор Розовского, к нему он шел много лет, его неоднократно
ставил. В репертуаре театра — «Вишневый сад» (участник последнего
Международного фестиваля им. Чехова в Москве), «Дядя Ваня» (премия
«Хрустальная Турандот» за лучшую режиссуру), «Доктор Чехов», спектакль,
с которого началась история Театра «У Никитских ворот». «Доктор
Чехов» создан на основе шести рассказов Чехова, в которых Розовского,
в первую очередь, интересовал Чехов-врач, с его знанием медицины,
психологии, шире — естественных наук, еще шире — знанием болезней
общества, его социальной патологии, и — как следствие — болезней
людей, искалеченных этим обществом, с их несчастьями, никчемностью,
нелепостью или даже невольными преступлениями, как в рассказе
«Спать хочется». С жестким, но состардательным взглядом.
О Чехове, вернее о движении по направлению к Чехову во время
чтения его текстов, во время работы над ними со студентами и в
театре Розовский написал книгу с говорящим названием: «К Чехову…»
«Розовский, разрушая своими художественными приемами мифологизированное
представление о «Вишневом саде», сложившееся за столетие существования
пьесы, очень бережно относится к тексту, но как расширяет КОНТЕКСТ
взаимоотношений чеховских героев, да и наших отношений с искусством
вообще!» — пишет в предисловии к книге Ирина Баканова, декан факультета
и истории искусства РГГУ. Об этом же – но уже в театральных постановках
Розовского неоднократно писали критики в рецензиях на спектакли
театра «У Никитских ворот».
Поставив чеховские шедевры, «драматургически изощренные», по его
словам, «строения», Розовский обратился к крошечному, на три странички
рассказу «Пари», написав по нему одноактовку, в которой, как и
в других пьесах-«шутках» самого Чехова, соблюдал принцип «казусности»,
«анекдотичности».
Однако его «шутка» не так проста — в ней, как и в пьесе «Юбилей»,
поставленной режиссером Аркадием Кацем и ставшей вторым действием
спектакля «Два Чехова», — актуальнейшие сегодня темы денег и их
власти над людьми. Даже герои и там, и там — банкиры! А главное
в «спектакле из жизни банкиров и их жен» (определение Розовского)
– ироничная игра стилями.
Непосредственный зритель, возможно, увидит в «Пари» — в этом неожиданном
Чехове Розовского… мелодраматический сериал…
Еще бы! Молодой человек заключает пари с банкиром на два миллиона
и соглашается отбыть добровольное заключение — в одиночке — в
течение целых пятнадцати лет! И все это – в отличие от рассказа
Чехова – не только из горячности и жажды денег, но и из-за любви
к женщине, к жене банкира. Как тут обойтись актерам без заламывания
рук и проливания слез?
Однако Розовский ставил перед артистами трудную задачу – играть
не мелодраму, а в мелодраму, иронизируя над современным массовым
искусством и сознанием читателей-зрителей, пожирающих страстно-слезливо-поучительные
истории.
Такую стилизованную игру Розовский видит и в самом рассказе
Чехова «Пари». Ведь Чехов, как неоднократно отмечали исследователи
его творчества, был тесно связан с «массовой литературой» своего
времени.
Как пишет Александр Чудаков, проблема «массовой литературы» по
отношению к Чехову приобретает особый характер: «Во-первых, ни
один из его великих предшественников не взрастал на почве столь
развитой «массовой» литературы: 70—80-е годы, по сути дела, момент
зарождения беллетристики, которую много позже назвали этим словом.
Именно тогда малая пресса впервые становится действительно массовой;
в последующую эпоху этот фон, а затем и фон кинематографа, радио,
телевидения (сериалов – добавим от себя) уже нельзя не учитывать
при изучении какого бы то ни было писателя. Во-вторых, Чехов был
не сторонним наблюдателем и читателем малой прессы, но ее работником,
ее неутомимым вкладчиком, какое-то время себя от нее не отделяющим,
— среди писателей такого масштаба в русской литературе (кроме,
пожалуй, Некрасова) — случай беспрецедентный». Юмористические
журналы и работа в них Антоши Чехонте, несомненно, осмыслялись
Чеховым во многих его позднейших произведениях, да и в «процессе».
И попытку в яркой комедийной форме перенести это осмысление на
сцену предпринял режиссер.
Но, несмотря на комедийность, карикатурность: «Чехов, какой бы
образ ни создавал, даже карикатурный, всегда оставался в пределах
того абсолютного, всеобнимающего, честного, дотошного реализма,
рожденного громадной художественной волей и конструктивной фантазией,
— пишет Розовский. — Даже краски его гротеска никогда не вычурны,
хотя подчас весьма изощренны».
Фантазировать и идти за текстом Чехова — таким может быть девиз
этого неожиданного спектакля.
Аркадий Кац
"Весь театр абсурда вышел из Чехова"
Мы с Марком Григорьевичем знаем друг друга много лет, он видел
многие мои спектакли, я — все его московские постановки. Но, когда
мы договорились работать совместно, оказалось, что это не так
уж просто: у каждого свое понимание театра, автора, свои подходы,
свое умение работать с артистом, свои претензии к музыке, к художнику,
к самому себе. Слагаемых – десятки. Кроме того, сам Чехов, взятый
нами, очень разный, даже жанрово. Но мы решили, что, обговорив
какие-то исходные вещи, общую сценографию, будем работать самостоятельно,
не заглядывая друг к другу.
Мы встретились впервые на генеральной репетиции. И мне показалось,
что поставленные нами спектакли — совершенно разные, даже полярные,
с абсолютно разными подходами режиссеров, визуальной непохожестью,
разными способами общения с залом, — оказались, что очень важно,
не просто в чем-то похожи, но — схожи в главном. В результате
они должны, по-моему, в процессе жизни спектакля «Два Чехова»
слиться в единое целое. Не сговариваясь, мы опирались на главное,
без чего понять Чехова невозможно. Чехов — предтеча, начало всех
начал, всех ростков театра XX столетия. Все театральные поиски
XX века связаны с Чеховым, даже если это делалось не сознательно,
а подсознательно. XX век — эпоха чеховская. Даже Брехт опирался
на Чехова. И, конечно, весь театр абсурда вышел из Чехова. И этот
же абсурд является смыслом того, что происходит в «Юбилее».
Мы шли параллельно, и хотя говорят, что параллельные линии не
пересекаются, надеюсь, что в нашей работе это произошло.
Думаю, так серьезно шутить, как Чехов, у нас никто не умеет. Он
называет свои маленькие пьесы «шутками» — но в каждой его шутке
есть глубинная правда. «Юбилей» — маленький чеховский шедевр,
который говорит не только об абсурде, он говорит о том, что (и
в финале нашего спектакля мы это подчеркиваем) бессмыслица нашего
существования приводит нас порой в такую ярость! — и не по отношению
к кому-нибудь, а по отношению к собственному несовершенству. И
то, что Чехов так неназойливо, через баловство, через озорство
нас отсылает к самим себе, как бы говоря: «Братцы, а ведь немножечко
и про себя я пишу, а значит, и про вас тоже…» Мне кажется, в этом
и есть обаяние и «Юбилея», и всей чеховской литературы.
Пушкин называл комедии Мольера величайшим напряжением комического
гения. То же можно сказать и про Чехова.
|
